My Enchanted World

Art, Travels and more…

Роберт Грейвс о поэтах и поэтическом восприятии

by Svetlana Husser - April 30th, 2016.
Filed under: Книги, Мои статьи, Размышления.

Недавно я закончила читать мифологический трактат Роберта Грейвса “Белая Богиня. Историческая грамматика поэтической мифологии”, написанный им в 1948 году. Должна признать, меня восхитилa одновременная цельность и разносторонность этого монументального труда, а так же широкая эрудиция автора, который изучил образы древних богинь самых различных культур — кельтской, германской, греческой, римской, семитской — и с помощью своей богатой поэтической фантазии различил в них некий единый образ Богини-Матери. Согласно Грейвсу, за всеми мифологиями стоит, так называемая, Белая Богиня — божество рождения, любви и смерти, а значит, по сути, и всей человеческой жизни. Символикой этой богини пронизаны обряды и культура всех средиземноморских народов, а из ее ритуального почитания рождается то, что автор называет “истинной поэзией”. Любой поэт — своего рода жрец этой вечной женственности, этой “главной поэтической темы” человеческой жизни. И если я не могу согласиться со всеми мифологическими рассуждениями Грейвса, то многие из его мыслей о поэтах и поэтическом восприятии мира показались мне близкими и интересными. Ими я бы и хотела сегодня поделиться.

В начале книги Грейвс излагает свое видение отличий между древними Поэтами (именно с большой буквы) и менестрелями в кельтском обществе:

Древние кельты всегда отличали поэта, который поначалу был также священником и судьей и личность которого была неприкосновенна, от обыкновенного менестреля. По-ирландски его называли fili, или провидец, по-валлийски — derwydd, или дубовый провидец, от чего скорее всего происходит и “друид”. Даже короли признавали его моральное превосходство. Если два войска сходились в битве, то поэты с обеих сторон уходили на гору и там обсуждали происходящее. В валлийской поэме шестого века “Gododin” говорится, что “поэты земли облагают налогом доблестных воинов”, и соперники, которых они частенько разводили в стороны своим неожиданным вторжением в их дела, впоследствии, бывало, принимали их версию боя, если он удостаивался быть запечатленным в поэме, с почтением и удовольствием. Менестрель же был joculator, или увеселителем, а не священником: то есть обыкновенным плебеем, искавшим покровительства военных олигархов и не имевшим завидной выучки поэтов. Он мог как угодно обставлять свое выступление, помогая себе и мимикой, и жестами, но в Уэльсе он по сути был просителем, eirchiad, то есть человеком без профессии, приносившей постоянный доход, а потому зависимым от щедрости вождей.

И, мне кажется, это очень точное описание. Даже сейчас, в наш век прозы, мы все еще чувствуем силу, таящуюся между строк вдохновенных произведений Поэтов, которые трогают глубинную суть человеческой души и позволяют нам лучше понять самих себя. Эти алмазы мудрости приходится искать между ворохов мусора и пустых книг, написанных менестрелями исключительно для увеселения и бездумного развлечения публики…

Поэт — всегда жрец, ведь его устами с нами говорит нечто, стоящее выше нас. Он становится гласом Божества, обращающегося к людям, голосом сокрытой Души Мира… Поэт пишет не для славы или денег, но потому, что слова и образы текут в его душе, как кровь в жилах. Он дает от избытка, от щедрости. Он пишет, потому что не писать он не может. Его творчество — это живая вода, а не дешевые блестки, бросаемые ради забавы:

Поэзия — духовное откровение, которое поэт сообщает равным себе, а не хитрый способ привлечения внимания публики и не украшение обеда.

Таким образом, истиные поэты занимают особенную позицию, как бы между Небом и Землей, позволяющую ему видеть дальше и глубже остальных. Да и сама специфика поэтического жанра: ритмическая речь, образность и использование нескольких смысловых уровней, конечно же влияет на образ мыслей поэта. Однако, современное общество, больше живущее мозгом а не душой, к сожалению, в большей своей массе отошло от восприятия поэзии с ее многогранностью и витиеватостью мысли, о чем и сожалеет автор:

Неумение думать поэтически — разлагать речь на оригинальные образы и ритмы и вновь комбинировать их одновременно на нескольких уровнях мысли в нечто многозначное — приводит к неспособности ясно думать в прозе. В прозе каждый человек в каждый момент думает на одном каком-нибудь уровне, и никакая комбинация слов не должна нести в себе больше одного значения. Тем не менее, образы, живущие в словах, должны соотноситься, если текст предполагает быть единым. Это простое правило забыто, и то, что сегодня называется прозой, является обыкновенным механическим соединением неких стереотипов вне зависимости от образов, заключенных в словах. Механический стиль, который родился в бухгалтерии, теперь проник в университеты, и наиболее зомбивидные варианты появляются в работах известных ученых и богословов.

Проза захватила наш техногенный мир, так как проза в высшей степени рациональна: из А всегда следует Б, предложения цепляются одно за другое и мы послушно проходим вдоль звеньев этой цепи от начала до конца… Из физики известно, что вот такая прямая линия — это простейшая одномерная система. Ее легко изучать, ей легко следовать, но высшие, и более интересные, измерения всегда остаются “за кадром”. Одномерный язык и, как следствие, одномерное мышление покорили общество и в нем почти исчезли так-называемые “универсальные люди”, которые одновременно могли быть и поэтами, и учеными, и философами. Стала модна (а со временем и необходима) все большая спецификация знаний и умений. Не спорю, до определенной степени это может быть очень полезно, например, в науке, но как можно понять принцип работы всей руки, если каждый ученый специализируется только на каком-то одном ее пальце… или даже суставе? Меня заставили задуматься слова Грейвса о том что:

Знать только что-то одно, значит, иметь ум варвара: цивилизация подразумевает элегантное сведение всего человеческого опыта в единую гуманитарную систему мышления.

Наверное, эта мысль откликнулась во мне, так как меня давно уже привлекает идея о взаимосвязанности мира. Постепенно отдельные кусочки информации складываются в единое целое и помогают хотя бы представить то, как выглядит наша жизнь с высоты птичьего полета… История оказывается тесно связана с медициной, медицина с музыкой и искусством, искусство с наукой и так до бесконечности… Ну и еще немного о поэтах и ученых:

Его (поэта) дело — правда, тогда как дело ученого — факт. Факт нельзя отрицать. Можно сказать так: факт — это дань людей, у которых нет права голоса, но есть право вето. Факт — это не правда, но поэт, который по собственной воле игнорирует факт, не может докопаться до правды.

Мозг поставляет нам факты и это важно и нужно, чтобы лучше понять себя и мир вокруг нас, но лишь божественная искра в нашей душе может вдохнуть жизнь в эти сухие факты, связать их воедино и увидеть проблеск истины, среди отдельных крупиц правды… Наука без творчества — это гаечный ключ, без руки, который сам по себе ничего не починит. Творчество без науки — рука без инструмента, дающего ей новые и расширенные возможности. Мне кажется, что друг без друга они никогда не будут полноценными.

Если продолжать мою математическую аналогию, то поэзия — это переход от одномерных линий к объемным, многомерным мирам, путешествие по которым приводит нас к ярким переживаниям и удивительным открытиям. Порой даже начинаешь подозревать у поэтов дар предвидения и предсказания. Их вдохновенное творчество лежит далеко за рамками пространства и времени:

И вправду, стоит ли лишний раз говорить, что все открытия и изобретения, а также музыкальные и поэтические сочинения — результат предвидения (когда словно остановив время, человек находит решение, которое не может получить индуктивным методом) или видения прошлого, когда благодаря такой же остановке человек отыскивает исчезнувшие во времени события. Это значит, что время, хотя оно и полезное средство передачи мысли, имеет не бoльшую ценность, чем, например, деньги. Думать во временных терминах весьма сложно и непродуктивно, поэтому дети овладевают иностранными языками и математической теорией задолго до того, как у них появляется чувство времени и они утверждаются в том, кстати, легко опровергаемом мнении, что сначала причина — потом следствие.

И еще:

В поэтическом действе время условно, и кое-что из будущего часто появляется в стихотворении так же, как в снах. Это объясняет, почему первая муза греческой триады называлась Мнемозина (память): люди помнят о будущем, не только о прошлом. Память о будущем обычно называют инстинктом у зверей и интуицией — у человеческих созданий.

Поэт — всегда немного пророк и к его словам стоит прислушиваться. В современной массовой культуре понятия пророчеств исказилось и процесс предсказания часто представляется неким шоу, когда предсказатель бьется в экстазе и сквозь хрипы и стоны прорываются отрывки божественного откровения. Мне всегда казалась странной эта “священная отключка разума”, хотя я понимала символический смысл подобного хода. Однако, из книги я узнала, что моя интуиция меня не подвела и в древней Иудее, например, существовало разделение пророчеств

… на законные и незаконные — “пророчество” имеет значение вдохновенной поэзии, в которой не обязательно, но обыкновенно предсказывается будущее. Если пророк вошел в транс и не знал потом, что он набормотал, это считалось незаконным. Но если он не терял способности критически оценивать свое состояние, то пророчество признавалось законным. Сила поэта укреплялась “пророческим духом”, так что слова его превращали его жизненный опыт в несравненный поэтический алмаз, однако, милостью Божьей, он добивался этого самостоятельно и осознанно. С другой стороны, спиритический медиум, чья душа уходила неизвестно куда, так что демонические силы могли владеть его телом и беспрепятственно говорить его устами, вовсе не считался пророком и “изгонялся из сообщества”, если обнаруживалось, что он умышленно доводил себя до подобного состояния экстаза.

Так же мне оказалось близким следующее утверждение:

Индийские мистики совершенно убеждены в том, что для достижения абсолютной ясности религиозного сознания человек должен сначала устранить все физические потребности, даже желание жить, но это не имеет ничего общего с поэтическим мышлением, ибо корни поэзии в любви, любви — в страсти, страсти — в надежде на продолжение жизни.

Многообразие жизни, ее эмоций, чувств и проявлений всегда наполняло меня радостью и вдохновением. Одно время я пыталась сдерживать свои порывы, не идти туда, куда меня звало сердце, но потом поняла, что это бесполезное и весьма энергозатратное занятие. И лишь окунувшись в жизнь с головой я снова нашла поэзию в душе…

Быть поэтом трудно. Этот зов в душе порой стелется над миром, подобно чистому звуку волшебной свирели, а порой и жалит прямо в сердце, подобно отравленной стреле. Чтобы чувствовать мир, нужно жить с открытой душой, а это не всегда безопасно. Поэтому трижды права древняя ирландская “Триада” о том, что:

Смертельно смеяться над поэтом, смертельно любить поэта, смертельно быть поэтом.

Я отнюдь не причисляю себя к великим, говоря о личном опыте, но печальные биографии великих молча подтвердят эти слова…

На этом я, пожалуй, закончу разговор о книге Роберта Грейвса и поэтах. В заключении приведу лишь слова Хорхе Луиса Борхеса, говорящего о том, что книга Грейвса “претендует на роль первой грамматики поэтического языка”. В этом, мне кажется, он оказался абсолютно прав.

 

1 Response to Роберт Грейвс о поэтах и поэтическом восприятии

  1. Интересные, новые и глубокие мысли о поэзии. Спасибо!

Leave a Reply